Немного личного...
May. 31st, 2011 09:13 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
segels «За ночь исчезли все городские дворники. Усатые и лысые, пьяные, с сизыми носами, громадные глыбы в коричневых телогрейках, с прокуренными зычными голосами; дворники всех мастей, похожие на чеховских извозчиков, все вымерли за сегодняшнюю ночь.
Никто не сметал с тротуаров в кучи желтые и красные листья, которые валялись на земле, как дохлые золотые рыбки, и никто не будил меня утром, перекликаясь и гремя ведрами…
…- Дворников больше не будет, - сказала я, садясь за стол и намазывая масло на кусок хлеба. - Все дворники кончились сегодня ночью. Они вымерли, как динозавры…» (Д.Рубина "Когда же пойдет снег?")
Глаза продолжали бежать по строчкам, а память вдруг выкинула на поверхность стихи:
«А я под замок спрячу дворников,
Дня на два, а может, на три.
И люди в мохнатых ковриках
Искупают ноги свои...
Ох, эта моя память... Там много помнится. И ненужного в том числе. Зачем-то помню задорные песни разных исполнителей 70-80-х. Имена всех преподавателей в институте. И особенно хорошо - свои-чужие реплики, тексты и монологи из пьес и сценок, которые мы ставили в театральной студии. А вот лица и имена всех тех, кто прошел через нашу студию запомнить просто нереально, уж очень их много и складываются они в типажи согласно театральным амплуа.
Но вот Ленку вряд ли когда-нибудь забуду. Она пришла к нам в студию осенью, в начале учебного года. Ей было пятнадцать, она была уверена в своей несомненной гениальности – как все мы когда-то. На вопросы Саныча - нашего режиссера Николая Александровича Догадина – «зачем вы пришли и что вы хотите от жизни?» - распахнув глаза, сделала красивый жест и эффектно произнесла: «Я 5 лет играю в школьном театре. Говорят, у меня талант…» Когда Саныч привычно для нас пафосно закричал: «А вы знаете, что никакого таланта нет, нет!!! а есть 95% труда и 5% удачи!» - обалдела, выпучила серые глаза и притихла…
Потом этот её взгляд не раз ставил нас в тупик. Уставится немигающе – и не понятно, что у неё на уме. Впрочем, я сильно не заморачивалась. Потому что вскоре стало ясно, что я дождалась! Дождалась свою партнершу для скетчей и сценок, заводную отзывчивую подругу для розыгрышей и дурачеств, которая неожиданно превращалась в серьезную и задумчивую собеседницу, когда мы разговаривали о книгах. Я таскала ей разные книги, «подсадила» на любимого Крапивина, о котором мы много спорили. Могли два часа строить предположения, куда отправился Галька из книжки «Выстрел с монитора», когда никому ничего не сказав, ушел - из сначала выгнавшего, а потом славившего его города. Или про Гошку Петрова («Острова и капитаны») – изменился бы он, если бы не Венька?
Но не об этом речь. Ленка была странным человеком. Какая-то чрезмерная чуткость и восприимчивость. Читая учебное упражнение - стихотворение В.Карпеко «Спи, девочка моя» в отличие от многих студийцев, которые произносили строчки чуть отстраненно или рвано-темпераментно, она читала про то, что видела на самом деле. Или очень хотела видеть. А потом вдруг, прервав чтение, заливалась слезами. Саныч злился, кричал, что «надо чтобы зрители плакали, а не чтец!»
Уже потом я узнала, что повышенная нервозность Ленкина неспроста – жила она с мамой, отчимом и инвалидом-бабушкой, передвигающейся на костылях. Отчим попивал, покрикивал на них, отбирал зарплату-пенсию. Ленка про это нам не рассказывала. Но Николай Саныч как-то показал мне листок в клеточку, выпавший из книги Есенина, которую Ленка забыла у него на индивидуальном занятии. Листок был фрагментом её дневниковых записей и душевное состояние писавшего явно вызывало опасение, как состояние одинокого ребенка, который никому не нужен и живет сам по себе. А мы ничего не знали и помочь ничем не могли! Иногда у меня получалось зазвать Ленку к себе на ночевку, и мы долго не спали и развлекались как могли – болтали, подражали голосам наших состудийцев, подпрыгивали от хохота на моей тахте и засыпали только после того, как моя мама несколько раз просила нас утихомириться.
Саныч тоже старался загружать Ленку работой, чтобы она меньше была дома. Чаще назначал ей индивидуальные занятия, просто просил помочь её в чем-то. Давал ей читать книги – чаще всего классическую драму и поэзию. (Кстати, он тоже начал запоем читать Крапивина, проникнувшись нашими разговорами!). Саныч очень хотел, чтобы Ленка поступила в театральный. Во-первых, ей просто надо было вырваться из привокзального её «ништякского» окружения (она жила в районе вокзала, а там нравы были оч-чень просты и незатейливы). Во-вторых, все данные для актрисы у неё были. Она была - не под стать мне! - как раз тем незажатым, податливым материалом для педагога, а её душа была открыта для всего, что в неё вложат. Хореографически достаточно пластична. Её коньком были этюды. Гуляя по парку, она как-то разыграла один такой этюд-общение с пустой урной, после чего несколько человек пытались найти в урне её собеседника.
Но взять Москву не удалось не с первого раза, ни со второго… Я восприняла своё «поражение» философски, потому что хорошо отдавала себе отчет, что для вожделенного режиссерского факультета у меня маловато жизненного опыта. А Ленку прослушивали на актерском факультете нескольких столичных вузов – и ведь слушали до конца, не прерывая, что вроде бы внушало надежду! Но нет… Она вернулась в Орск, помню, мы с несколькими ребятами из студии её встречали. Дурачились, пили привезенную ей дефицитную московскую фанту – вроде бы всё как прежде. Но нет, не всё… Может, Саныч и я могли были предугадать, что это должно было случиться? Она сломалась не сразу. Наступил сентябрь, Ленка пришла работать в мою библиотеку и даже не без удовольствия проработала несколько месяцев. Занятия в студии шли по-прежнему, пришла большая группа новичков. В первый раз я насторожилась, когда она мне как-то сказала: «Знаешь, мне что-то поднадоела моя театральная «деятельность»... Но разве я - прямолинейный дуб – могла понять, что было у неё на душе?.. Да и у меня тоже было не очень на душе, грустные мысли преодолевались с помощью ухода с головой в работу и книги. Меня-то увлечение не покидало и даже как будто начался новый этап в студийной работе – я почувствовала, что могу сама вести репетиции, выстраивать мизансцены и обстоятельства, меняющие ритм и характер действия.
А время меж тем бежало… И наступил момент, когда Ленка один раз не пришла на репетицию, потом еще и еще раз. Мы с Санычем забеспокоились, я ездила к ней домой, но бесполезно, один раз дверь открыла ее мать и в ответ на мой вопрос удивилась: «Разве она не у тебя второй день ночует?».
Потом Ленка, конечно, появилась. Но она была какой-то другой. На мои вопросы – и обеспокоенные, и возмущенные - просто ничего не отвечала. Только смотрела мимо. Вскоре уволилась из библиотеки. В студии заниматься продолжала. И иногда мне казалось, что на репетициях она такая же как раньше – веселая, одержимая ролями и общими стремлениями. Но она уже не приходила в студию по выходным, чтобы просто посидеть с нами: попить чай, почитать стихи и послушать рассказы Саныча об актерах и режиссерах, с которыми ему посчастливилось работать. У меня в душе копилось горькое раздражение. Да еще и слухи поползли, что проводит она время в компаниях еще тех. Если бы только слухи… Ленка взрослела, хотела быть популярной и любимой, и тут для неё все средства стали хороши.
Николай Саныч переживал, не раз затевал серьезный разговор с Ленкой. Ездил к ней домой, разговаривал с матерью. Но он уже не был авторитетом для Ленки как раньше. Она отдалялась от нас стремительно и ничего не получалось изменить. Иногда на меня накатывала обида на её «предательство». Но ведь предать можно только то, что любишь – а если у неё пропала любовь к тому, что нравилось раньше? Пропала вера в хорошее...
Саныч тоже устал «биться» и когда она пришла к нему на занятие не совсем в трезвом виде –cказал, что не верит ей и не хочет больше видеть. А на самом деле он остро нуждался в ней, потому что привязался к ней больше чем ко всем другим студийцам. Да и одинок он был также как она. Кому он был нужен со своей вахтанговской школой и неуживчивым характером в орском театре? Тем более был категоричен и нетерпим к бездарям и прихвостням, и молчать не умел. Поэтому, когда Ленка исчезла совсем, он очень сдал… Сказать что переживал – значит, ничего не сказать.
А меня до сих пор мучит чувство вины – что не почувствовала я вовремя перемены в Ленкином настроении и не смогла её убедить в том, что не нужно сдаваться и опускать руки.
Еще я часто вспоминаю её стихи. Забавные, неуклюжие, трогательные.
… А я под замок спрячу дворников –
Дня на два, а может, на три.
И люди в мохнатых ковриках
Искупают ноги свои.
И тогда им ходить не захочется,
А захочется просто летать.
Летать как большие птицы,
И подолгу ночами не спать…
Никто не сметал с тротуаров в кучи желтые и красные листья, которые валялись на земле, как дохлые золотые рыбки, и никто не будил меня утром, перекликаясь и гремя ведрами…
…- Дворников больше не будет, - сказала я, садясь за стол и намазывая масло на кусок хлеба. - Все дворники кончились сегодня ночью. Они вымерли, как динозавры…» (Д.Рубина "Когда же пойдет снег?")
Глаза продолжали бежать по строчкам, а память вдруг выкинула на поверхность стихи:
«А я под замок спрячу дворников,
Дня на два, а может, на три.
И люди в мохнатых ковриках
Искупают ноги свои...
Ох, эта моя память... Там много помнится. И ненужного в том числе. Зачем-то помню задорные песни разных исполнителей 70-80-х. Имена всех преподавателей в институте. И особенно хорошо - свои-чужие реплики, тексты и монологи из пьес и сценок, которые мы ставили в театральной студии. А вот лица и имена всех тех, кто прошел через нашу студию запомнить просто нереально, уж очень их много и складываются они в типажи согласно театральным амплуа.
Но вот Ленку вряд ли когда-нибудь забуду. Она пришла к нам в студию осенью, в начале учебного года. Ей было пятнадцать, она была уверена в своей несомненной гениальности – как все мы когда-то. На вопросы Саныча - нашего режиссера Николая Александровича Догадина – «зачем вы пришли и что вы хотите от жизни?» - распахнув глаза, сделала красивый жест и эффектно произнесла: «Я 5 лет играю в школьном театре. Говорят, у меня талант…» Когда Саныч привычно для нас пафосно закричал: «А вы знаете, что никакого таланта нет, нет!!! а есть 95% труда и 5% удачи!» - обалдела, выпучила серые глаза и притихла…
Потом этот её взгляд не раз ставил нас в тупик. Уставится немигающе – и не понятно, что у неё на уме. Впрочем, я сильно не заморачивалась. Потому что вскоре стало ясно, что я дождалась! Дождалась свою партнершу для скетчей и сценок, заводную отзывчивую подругу для розыгрышей и дурачеств, которая неожиданно превращалась в серьезную и задумчивую собеседницу, когда мы разговаривали о книгах. Я таскала ей разные книги, «подсадила» на любимого Крапивина, о котором мы много спорили. Могли два часа строить предположения, куда отправился Галька из книжки «Выстрел с монитора», когда никому ничего не сказав, ушел - из сначала выгнавшего, а потом славившего его города. Или про Гошку Петрова («Острова и капитаны») – изменился бы он, если бы не Венька?
Но не об этом речь. Ленка была странным человеком. Какая-то чрезмерная чуткость и восприимчивость. Читая учебное упражнение - стихотворение В.Карпеко «Спи, девочка моя» в отличие от многих студийцев, которые произносили строчки чуть отстраненно или рвано-темпераментно, она читала про то, что видела на самом деле. Или очень хотела видеть. А потом вдруг, прервав чтение, заливалась слезами. Саныч злился, кричал, что «надо чтобы зрители плакали, а не чтец!»
Уже потом я узнала, что повышенная нервозность Ленкина неспроста – жила она с мамой, отчимом и инвалидом-бабушкой, передвигающейся на костылях. Отчим попивал, покрикивал на них, отбирал зарплату-пенсию. Ленка про это нам не рассказывала. Но Николай Саныч как-то показал мне листок в клеточку, выпавший из книги Есенина, которую Ленка забыла у него на индивидуальном занятии. Листок был фрагментом её дневниковых записей и душевное состояние писавшего явно вызывало опасение, как состояние одинокого ребенка, который никому не нужен и живет сам по себе. А мы ничего не знали и помочь ничем не могли! Иногда у меня получалось зазвать Ленку к себе на ночевку, и мы долго не спали и развлекались как могли – болтали, подражали голосам наших состудийцев, подпрыгивали от хохота на моей тахте и засыпали только после того, как моя мама несколько раз просила нас утихомириться.
Саныч тоже старался загружать Ленку работой, чтобы она меньше была дома. Чаще назначал ей индивидуальные занятия, просто просил помочь её в чем-то. Давал ей читать книги – чаще всего классическую драму и поэзию. (Кстати, он тоже начал запоем читать Крапивина, проникнувшись нашими разговорами!). Саныч очень хотел, чтобы Ленка поступила в театральный. Во-первых, ей просто надо было вырваться из привокзального её «ништякского» окружения (она жила в районе вокзала, а там нравы были оч-чень просты и незатейливы). Во-вторых, все данные для актрисы у неё были. Она была - не под стать мне! - как раз тем незажатым, податливым материалом для педагога, а её душа была открыта для всего, что в неё вложат. Хореографически достаточно пластична. Её коньком были этюды. Гуляя по парку, она как-то разыграла один такой этюд-общение с пустой урной, после чего несколько человек пытались найти в урне её собеседника.
Но взять Москву не удалось не с первого раза, ни со второго… Я восприняла своё «поражение» философски, потому что хорошо отдавала себе отчет, что для вожделенного режиссерского факультета у меня маловато жизненного опыта. А Ленку прослушивали на актерском факультете нескольких столичных вузов – и ведь слушали до конца, не прерывая, что вроде бы внушало надежду! Но нет… Она вернулась в Орск, помню, мы с несколькими ребятами из студии её встречали. Дурачились, пили привезенную ей дефицитную московскую фанту – вроде бы всё как прежде. Но нет, не всё… Может, Саныч и я могли были предугадать, что это должно было случиться? Она сломалась не сразу. Наступил сентябрь, Ленка пришла работать в мою библиотеку и даже не без удовольствия проработала несколько месяцев. Занятия в студии шли по-прежнему, пришла большая группа новичков. В первый раз я насторожилась, когда она мне как-то сказала: «Знаешь, мне что-то поднадоела моя театральная «деятельность»... Но разве я - прямолинейный дуб – могла понять, что было у неё на душе?.. Да и у меня тоже было не очень на душе, грустные мысли преодолевались с помощью ухода с головой в работу и книги. Меня-то увлечение не покидало и даже как будто начался новый этап в студийной работе – я почувствовала, что могу сама вести репетиции, выстраивать мизансцены и обстоятельства, меняющие ритм и характер действия.
А время меж тем бежало… И наступил момент, когда Ленка один раз не пришла на репетицию, потом еще и еще раз. Мы с Санычем забеспокоились, я ездила к ней домой, но бесполезно, один раз дверь открыла ее мать и в ответ на мой вопрос удивилась: «Разве она не у тебя второй день ночует?».
Потом Ленка, конечно, появилась. Но она была какой-то другой. На мои вопросы – и обеспокоенные, и возмущенные - просто ничего не отвечала. Только смотрела мимо. Вскоре уволилась из библиотеки. В студии заниматься продолжала. И иногда мне казалось, что на репетициях она такая же как раньше – веселая, одержимая ролями и общими стремлениями. Но она уже не приходила в студию по выходным, чтобы просто посидеть с нами: попить чай, почитать стихи и послушать рассказы Саныча об актерах и режиссерах, с которыми ему посчастливилось работать. У меня в душе копилось горькое раздражение. Да еще и слухи поползли, что проводит она время в компаниях еще тех. Если бы только слухи… Ленка взрослела, хотела быть популярной и любимой, и тут для неё все средства стали хороши.
Николай Саныч переживал, не раз затевал серьезный разговор с Ленкой. Ездил к ней домой, разговаривал с матерью. Но он уже не был авторитетом для Ленки как раньше. Она отдалялась от нас стремительно и ничего не получалось изменить. Иногда на меня накатывала обида на её «предательство». Но ведь предать можно только то, что любишь – а если у неё пропала любовь к тому, что нравилось раньше? Пропала вера в хорошее...
Саныч тоже устал «биться» и когда она пришла к нему на занятие не совсем в трезвом виде –cказал, что не верит ей и не хочет больше видеть. А на самом деле он остро нуждался в ней, потому что привязался к ней больше чем ко всем другим студийцам. Да и одинок он был также как она. Кому он был нужен со своей вахтанговской школой и неуживчивым характером в орском театре? Тем более был категоричен и нетерпим к бездарям и прихвостням, и молчать не умел. Поэтому, когда Ленка исчезла совсем, он очень сдал… Сказать что переживал – значит, ничего не сказать.
А меня до сих пор мучит чувство вины – что не почувствовала я вовремя перемены в Ленкином настроении и не смогла её убедить в том, что не нужно сдаваться и опускать руки.
Еще я часто вспоминаю её стихи. Забавные, неуклюжие, трогательные.
… А я под замок спрячу дворников –
Дня на два, а может, на три.
И люди в мохнатых ковриках
Искупают ноги свои.
И тогда им ходить не захочется,
А захочется просто летать.
Летать как большие птицы,
И подолгу ночами не спать…
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-05-31 05:00 pm (UTC)у меня тоже иногда бывает чувство вины... я тоже упустила одного человека. а может, могла бы и не упустить.. а может, и не могла - я этого никогда не узнаю...
no subject
Date: 2011-06-01 03:56 am (UTC)офф
Date: 2011-05-31 05:43 pm (UTC)Re: офф
Date: 2011-06-01 03:56 am (UTC)