segels | "Рогатая сага"-6.

"Тюменский курьер". - 2011. - № 131. Начало в NN 117-128, 130.

Это войско было весьма своеобразным коллективом. Ко всему они относились с юмором. Один из «викингов», Даня Федоров, в своем сочинении про лето вспоминает:
«Как и во всяком кино, было множество курьезных ситуаций... Был даже случай, когда какой-то бомж решил поучаствовать в съемках. Хорошо, что отец одного из актеров спугнул его, предложив взять снаряжение викинга и встать в строй. В ответ послышались плохие слова...
Иногда мы пешком переходили от одного места съемок к другому в полном обмундировании, прохожие пялились на нас, а некоторые даже спрашивали, в чем дело. Иногда мы прикалывались над ними, и вот один из случаев:
- Мальчики, почему вы в таких костюмах?
- А вы разве не знаете, что сегодня День славы викингов?.. В России с этого года решили отмечать! Сегодня в центре парад в четыре часа будет, приходите!
- Ладно, приду, посмотрю...»
Всякого оружия в «Камелоте» хватало. Однако щиты и шлемы пришлось делать специально. Ребята работали вдохновенно. Мастерили шлемы из кастрюль, ведер и чайников с такой изобретательностью, что позавидовали бы настоящие оружейники древней Скандинавии. Думаю, этот реквизит украсит музей отряда «Камелот»...
Полк всегда выстраивался ромбом, и впереди неизменно был суровый командир, «Черный Ярл» - Толька Самохин, которого играл Никита Липунов.
Герой Никиты - личность непростая. По внешности и по характеру он - этакий интеллигентный разбойник, порой уходящий в задумчивость и размышления (возможно, о своей неудавшейся судьбе). Если бы в фильме разыгрывалась не детская, а взрослая ситуация, командир «викингов» мог бы предстать персонажем с характером Дубровского, графа Монте-Кристо или хладнокровно¬го корсара с дворянской кровью. Не знаю, насколько это от игры и насколько от настоящего характера, но порой, когда видел его крупные планы, становилось тревожно...
Рядом с Ярлом был неизменный адьютант - Пескарь. Алешка Ломакин. Лохматый неудачник в продранных джинсах и с жизнерадостной улыбкой. Алешке Пескарю часто не везло. То обломает рог на шлеме, сделанном из цветастого чайника, то получит в «портрет» густую порцию оранжевой краски (когда Джонни Воробьев отбивался от противников малярными кистями), то обдерет спину, свалившись с высокого клена... Когда он свалился, под рукой (конечно же!) не оказалось аптечки. Потом уже притащили перекись водорода и пластыри, а сначала я мазал Алешкины ссадины тройным одеколоном, который достал из своей сумки. Алешка жалобно шипел.
- Сам виноват, - «утешал» я. - Какая холера понесла тебя на дерево? - И осекся. Потому что мой заяц Митька, сидевший в сумке, сурово сказал: «Помолчи, зануда. Сам-то ты, когда был таким, разве прошел бы мимо клена с замечательным наклонным стволом и великолепными развилками?» Я устыдился, помахал для охлаждения на Алешкину спину его снятой майкой и переправил пострадавшего под опеку сострадательных женщин...
Алешка страдал недолго. Скоро он снова излучал улыбки - такой характер. Возможно, что в папу. Папа Ломакин тоже всегда был бодр и жизнедеятелен, проявляя таланты в самых разных сферах. Например, он стал соавтором боевого гимна «викингов», который сочиняли несколько человек. А еще он помогал искать для съемок рогатую актрису и проявил немало усердия в переговорах с владельцами козы Алисы в деревне Усленке (Алиса пленила сердце режиссера своей импозантной внешностью и редкой альпийской породой). И вообще, он принимал близко к сердцу все «киношные» проблемы...
Итак, впереди рогатого войска был Черный Ярл, сбоку от командира - адъютант Пескарь, а в центре строя, за щитами, - самый маленький «викинг». Барабанщик.
Барабанщика играл четвероклассник 25-й (кстати, моей родной) школы Пантелей Егоров. Ученик моей жены Ирины Васильевны, и потому давно мне знакомый. Приятели зовут его Пантя... Сначала Пантю определили в массовку, в младшую группу помощников Джонни Воробьева. Но когда мы с режиссером поняли, что барабанщик «викингов» должен быть не эпизодическим персонажем, а именно Барабанщиком, решено было, что Пантя - как раз для этой роли. И он воспринял предложение весьма охотно. Ему понравился высокий черный барабан, который нашелся в хозяйстве «Камелота».
Возникло лишь одно затруднение. Будущий барабанщик заявил, что не наденет шлем с рогами. Потому что рога - это бесовский знак. Дело в том, что Пантелей Егоров - верующий человек. Папа у него священник Михаило-Архангельской церкви и воспитывает детей традициях православия. Внешне в Панте не заметно никакой религиозности и смирения, он любит порезвиться и подурачиться, но в его характере есть крепкий стерженек. И о своем решении Пантелей сказал спокойно и твердо. К этому заявлению отнеслись с пониманием. Специально съездили в супермаркет «Южный» и купили там блестящую миску (аж за четыреста рублей, дешевле не нашлось!). Владимир Анатольевич Бакланов отыскал в мастерской металлическую втулку, привинтил к миске и вставил в нее большое гусиное перо. Такой головной убор пришелся Барабанщику по душе. Правда, Пантя - по причине излишней беззаботности - часто забывал каску на площадках и обочинах, но ее всегда было видно издалека: сверкала, как рефлектор.
Мама Панти. Наталья Сергеевна - иногда в сопровождении старшего сына, тринадцатилетнего Андрея, и младшего, двухлетнего Егора (который предпочитал передвигаться в коляске) - не раз приходила на места съемки. Случалось, что очень далеко: например, в Заречный район, где «викинги» нападали на корабельный экипаж маленьких ребят. Она приносила большущие (чтобы хватило на всех) пироги, а один раз пришла с великолепным тортом - в тот день Панте исполнилось десять лет! «Викинги» и их соперники десять раз подкинули Пантю в воздух (и столько же раз поймали). Режиссер не требовал по¬вторить сцену, поскольку она не входила в фильм. За это ему тоже дали кусок торта...
Кстати, Пантя был единственным среди «викингов» положительным (или почти положительным) персонажем. Он не участвовал в разбоях. А когда рогатые воины, устрашенные напавшей на них козой, кинулись врассыпную, Барабанщик остался на месте. Бегство он счел ниже своего достоинства. Насупившись. Пантя ждал подходившего противника. «Овражники» оценили храбрость Барабанщика. Один из них вернул ему оброненные каску и палочку, отдал честь и добродушно подтолкнул в спину: иди с миром, герой...
Пантя играл хорошо. Правда, в последней сцене возникло затруднение. Уходя, Барабанщик высоко поднимал ноги, словно продолжал маршировать. Дело в том, что колючая трава цапала его за коленки. Но справились и с этим препятствием.
А на следующий день траву в логу под музеем скосили!
... Здесь я сделаю очередное «лирическое отступление». Не могу удержаться! Для чего на городских улицах упорно косят траву?
Ну ладно, в подражание англичанам можно стричь парадные газоны. А зачем трогать зеленую поросль в старых переулках у деревянных заборов и вдоль дорог? Неужели выбритые наголо, раскаленные от зноя обочины лучше одуванчиков, аптечной ромашки, лютиков, подорожников? Даже густые лопухи, репейники и полынь скрашивают деревенскую простоту окраин. А маленькие дикие орхидеи, которые кое-кто называет «Венериным башмачком»! Глянешь, и душа радуется. Но приходят дядьки в оранжевых жилетах и с трескучими косилками. Прошлись - и полегшая трава остается сохнуть и гнить вдоль тротуаров. Для чего это делают? Особенно в знойную пору, когда дорог каждый глоток кислорода, подаренный уличной зеленью. Может быть, начальство боится, что в травяных зарослях станут прятаться маньяки и террористы?
Один знакомый журналист как-то разъяснил мне:
- Ты не понимаешь! Газоны и клумбы насаждаются по плану, по распоряжению властей. Они легитимны. А уличная трава растет по собственной воле. где вздумается, проявляя излишнюю самостоятельность и непозволительный демократизм. А всякий намек на демократию, даже в зеленом мире, воспринимается начальством болезненно...
Может, и в самом деле так?
Может, и деревья-великаны вызывают у руководящих лиц неприятие потому, что растут давно и несанкционированно? Надо вырубить и вместо них воткнуть в землю прутики: тощие, не дающие тени, но запланированные.
Продолжение следует.

№ 132
В детские годы читал одну эпопею. Не помню названия и автора, потому что в ту пору в моде было множество толстенных рома¬нов советских классиков. И запомнился такой эпизод. Немцы оккупировали какое-то старинное русское поместье с великолепным парком, и в усадьбе поселился сухопарый генерал-педант. Он тут же приказал вырубить парк начисто, привезти из леса тощие осинки и посадить их вдоль аллеи. По утрам генерал гулял между этих редких осинок и был доволен наведенным порядком.
Упаси Господи, я далек от мысли сравнивать кого-то с тем прусским ценителем чахлой симметрии. Но что-то в его эстетических критериях кажется мне знакомым...
Говорят: ах, тополиный пух вызывает аллергию! Это, во-первых. А во-вторых - дети, мол, поджигают пух у заборов и могут вызвать пожары. Что же, лучшее средство от перхоти - гильотина. Давайте вырубим все леса, и нам не будут грозить лесные пожары. И негде будет прятаться злоумышленникам... А что вы думаете, найдутся те, кто захотят вырубить! Как взялись рубить в Подмосковье Химкинский лес ради выгод новейшего автобана...
Читатель может воскликнуть: автор опять сел на своего конька - на тему о любимых старых деревьях! А где здесь связь с фильмом? Связь есть. Летом, в перерывах между репетициями, дискуссиями с режиссером и съемками я ухитрялся выбирать время и сочинять роман «Тополята». О школьниках, вставших на защиту аллеи, посаженной ветеранами. И ребята, о которых я писал, порой становились похожими на тех, кто снимался в «Викингах».
Нет, я вовсе не собирался списывать своих героев с юных киноактеров. Я придумал персонажей новой повести раньше, чем были выбраны ребята для фильма. И все-таки... «Закапываясь» в текст, я вдруг ловил себя на том, что шестиклассница Эвелина Полянская говорит с интонациями Даши Чистяковой, играющей Вику. Что Игорь Лампионов и Данька Сверчок похожи на Мирослава Быкова и Никиту Смирнова - братьев Дориных из нашего кино. Что восьмилетний «экстремист» Егорка Лесов порой бросает исподлобья такие же взгляды, как маленький Андрюшка Лауфер, исполняющий в «Викингах» роль храброго Юрика Молчанова...
А в речи главного героя «Тополят» - Теньки Ресницына - пробиваются интонации Жени Олещука, который в фильме стал Джонни Воробьевым. Тенька так же движется, так же встряхивает гривой золотистых волос, так же на нем трепещет под ветром рубашонка с якорями...
Впрочем, Женька - это, конечно же, прежде всего именно Джонни Воробьев из «Викингов». Он пришел в фильм, будто прямо из повести. Такой же любитель книг и приключений, такой же смелый исполнитель хитроумных планов, такой же любимец старших друзей, такая же ясная и открытая душа. Хотя в то же время чуть лукавый и хитроватый. Помните, как собирался получить в награду от бабки Наташи конфеты, когда друзья уже ушли с ее двора? А во время съемок - забавный эпизод: Джонни ко дню рожденья получил в подарок «Трех мушкетеров» и вечером разговаривает об этой книге с отцом. Режиссер, конечно же, в своем амплуа: «Еще разок... Уже лучше, но еще дубль... Джонни, ты должен показать, что книга тебе очень нравится! А ты сделался такой вареный?!» Однако попробуй не сделаться «вареным», когда бесконечные дубли уже вымотали сипы. И Джонни сумрачно сообщил, что он, может быть, и демонстрировал бы искреннюю радость, если бы «Мушкетеров» ему подарили не в кино, а в жизни. Тут же с нескольких сторон раздались уверения, что отныне эта книга - полная Женькина собственность (кстати, так и мыслилось изначально, хотели сделать сюрприз). Джонни обрел «второе дыхание».
И ещё одна вещь осталась у него на память о съемках. Когда шла примерка одежды для актеров (а готовила ее Рая Медведева - наш замечательный художник по костюмам), Женька одернул синие шортики с адмиральскими лампасами, погладил на белой рубашке большущий вышитый якорь и спросил нерешительным полушепотом:
- А можно, я потом оставлю это себе?
Ему сказали, что «разумеется, можно». И что пусть не огорчается, когда во время съемок праздничный наряд перемажут оранжевой краской - на всякий случай сшито два одинаковых комплекта...
Я понял Женьку-Джонни и с опозданием на шестьдесят с лишним лет позавидовал ему. В те давние годы мне тоже хотелось носить такой вот костюмчик с якорями и шевронами. Не взрослую морскую форму (на фиг она - тяжеленная и колючая!), а легонькую мальчишечью одежонку, в которой я был бы похож на Петю Бачей из кино «Белеет парус одинокий» или юнгу из книжки Фенимора Купера «Морская волшебница». Увы, в детстве мне этой удачи не выпало. Только однажды мама купила на толкучке тельняшку, которую ушила до моего тощего размера. В этой тельняшке я ходил на праздник Военно-морского флота, который в сорок седьмом году состоялся в только что открывшемся Саду пионеров (там, где сейчас Цветной бульвар). Гордый и счастливый...
Конечно, едва ли Женя долго проносит свой актерский наряд. К будущему лету тот станет ему маловат, пятиклассник Олещук растет. Это сделалось заметно (по крайней мере, для меня, сценариста) еще в процессе съемки. Уже в прошлом мае, при наборе актеров, мы увидели, что Женька всем хорош (ну, в точности Джонни!), кроме одного - длинноват. И пришлось даже специально переделать сценарий - детсадовца Воробьева по кличке Карапуз превратили во второклассника по прозвищу Макарона. Так его обзывали ехидные «викинги» - за все вредности, которые он им устраивал, и намекая на его не успевшие загореть ноги, похожие, в самом деле, на макароны. Впрочем, это ничуть не портило Джоннин облик с его обаятельной улыбкой и желтой (тоже быстро отрастающей) гривой. Да. Женька тянулся вверх, и порой, когда он оказывался в шеренге друзей, приходилось ставить его в углубление или даже заставлять сгибать колени. Впрочем, по характеру и поведению он все равно оставался маленьким Джонни - самым младшим в компании «овражников».
Быстрый рост сказывался на аппетите. То, что Джонни любил покушать, видно из его стихов, сочиненных при вспышке мгновенного вдохновения. Когда Женька стал читать их вспух, первая строчка покорила слушателей эпически-балладной интонацией:
- Нас сносит ветер...
Действительно, был сильный ве¬тер, он пытался сдуть ребят с откоса лога, где шли съемки. Но стихи тут же перешли «на иные рельсы»:
- Нас сносит ветер. Мы сидим
И пиццу с колбасой едим.
А чтобы нам голодными не быть,
Еще нам надо пиццу прикупить.
Когда мы пиццу всю съедим.
То шоколада захотим.
А чтобы шоколад найти,
Нам надо в магазин идти.
Такой потребительски-бакалейный подход к поэзии слегка смазал драматическое начало стихов, однако слушатели Женькино сочинение одобрили: видимо, оно стопроцентно отражало их потребности и настроение.
Впрочем, какие бы ни сочинялись стихи, Женька все равно поэтическая натура. Это видно хотя бы по тому, что он любит хорошие книги, «Мушкетеры» - само собой. Однажды я увидел у него толстенный том Стругацких.
- Твоя книга?
- Да... и мамина...
- А что ты в ней читаешь?
- «Малыш» и «Обитаемый остров»... Я уже все прочитал...
- «Ого», - подумал я и рассказал, что роман «Обитаемый остров» мне в свое время подарил Аркадий Натанович Стругацкий, при встрече в Москве. По-моему, Женя глянул на меня с уважением. Похоже, что мой «рейтинг» повысился в его глазах. На следующий день я подарил ему свою книгу «В ночь большого прилива» и несколько раз видел, как Джонни читает ее, приткнувшись где-нибудь на крылечке в перерыве между съемками. Это, конечно, грело мое авторское самолюбие...
Перерывов, когда актер Женя Олещук оказывался не у дел, было достаточно. Из-за бестолково составленного графика. Не всегда он читал. Случалось, что просто сидел на завалинке старого дома или бродил по ближнему перекрестку. Потерянный такой...
- Жень, что опять без дела?
- Ну, да... Зачем-то позвали с утра и не снимают.
Я - к режиссеру. И, разумеется, слышал в ответ, что не должен вмешиваться в творческий процесс...
- Это процесс, да? Это бездарный !
- Не вмешивайтесь в мой бездарный !
- А ты пожалей ребенка!
- Ребенок вполне нормально себя чувствует!
Но мне виделось, что ненормально. Порой было тревожно. Чудилось в Женьке одиночество и беззащитность - такие же, какие в ребячью пору ощущал я в себе, когда случались горькие минуты. Я вообще иногда сравнивал его с собой-мальчишкой, и казалось, что мы похожи.
Нет, конечно, я не был таким, как нынешний Женя Олещук. Не хватало мне в детские годы этой отваги, ясности взгляда, умения ладить с товарищами, искренности и открытости души. Но мне хотелось быть похожим на такого мальчишку (и в редкие моменты это даже удавалось). А теперь я часто воображал себя на месте Женьки-Джонни и впитывал действительность его нервами. И потому его огорчения казались мне моими огорчениями.
Однажды Женька измучился бездельем и ожиданием работы до того, что прямо на тротуаре улегся в большущий футляр от складных рельсов для кинокамеры. Как в чемодан. И заслонился от солнца крышкой. Увидев такую картину, я вознегодовал и тут же попросил нашего замечательного администратора Наталью Владими¬ровну Русакову увезти изнемогшего актера домой.
А вечером я устроил режиссеру «большой бенц».
Илья Дмитриевич кинулся покаянно звонить домой Олещукам. И, конечно же, услышал от нашего героя уверения, что «все в порядке», что «ничего не случилось» и «это я просто играл». Ну, разумеется! Отважный Джонни Воробьев не привык жаловаться на обстоятельства. Но я-то, имея полувековой опыт общения с такими ребятами, чуял правду. И пригрозил режиссеру, что в следующий раз, опираясь на авторское право, просто-напросто остановлю «творческий процесс».
А вторично к такой угрозе я прибегнул, когда Женьку снимали в его столкновении с войском «викингов». Он остановился в узком проходе, обмакнул малярные кисти в ведерко с красками и грозил этими «гранатами» наседающему противнику.
Я считал, что Джонни следует прежде всего снять в полный рост - тоненького, беззащитного перед тяжелыми копьями и в то же время отважного. Режиссер же, естественно, желал делать крупные планы.
... Маниакальная любовь нынешних кинодеятелей к крупным планам переходит все границы. Обратите внимание: в современных телефильмах на экранах сплошные головы и плечи. Больше ничего. Возможно, это вызвано спецификой телевизионного формата, но мне на такую ширпотребовскую специфику было наплевать. Я хотел видеть своих героев во «всех измерениях и окружающих пространствах». Особенно в таких вот драматических сценах.
- Мы снимем сначала крупные планы, а общий план сумеем снять всегда, - настаивал режиссер.
- Ага! Ты будешь снимать обмакнувшуюся в ведро кисть, падающие с нее краски, прищуренные Джоннины глаза, отведенную над плечом руку - все это по отдельности. А на нормальные кадры не останется времени, потому что «ушло солнце», «пора обедать» и «это мы отснимем завтра». А завтра выяснится, что запланированы другие эпизоды. И в результате, зрители увидят нечто вроде игры в «пазл»...
И я напомнил досадливые слова известной актрисы Ирины Ильиничны Тутуловой, которая играла в нашем фильме бабку Наташу: «Не кино, а какой-то фотосалон»...
- Я же просил не вмешиваться в мой...
- Я не вмешиваюсь. Я просто остановлю съемку, если не будет по-моему...
К счастью, меня поддержал на сей раз оператор Владимир Тюменцев...
Я был доволен. А Джонни - кажется, нет. Насупившись и соскабливая с ноги засохшую краску, он сказал мне со вздохом:
- Надоела эта ваша ругачка...
Мне стало ужасно неловко перед мальчишкой за нас, «творческих скандалистов». Но не мог же я допустить, чтобы моего любимого героя снимали, как кусочки для мозаики! Я объяснил Женьке, что это «не ругачка. а неотъемлемая часть кинопроцесса».
- Традиция. Так при съемках было всегда, начиная с первых немых фильмов. - И сослался на воспоминания знаменитых актеров. Но, кажется, Женьку не убедил. Впрочем, он сердился недолго. Он вообще быстро забывал обиды - даже такие, от которых появлялись капельки на ресницах...
Продолжение следует.